Юлия Ткачева (silver_mew) wrote,
Юлия Ткачева
silver_mew

Художник и крылья

Я живу в маленькой квартирке на последнем этаже высокого, высокого дома. Здесь очень красиво, хотя все мои гости говорят, что им страшно выходить на мой балкон: у них кружится голова.
У меня голова не кружится. Вопрос привычки, так я думаю. Мне нравится ощущение простора и ветра.

Телефон выводит "Весну" Вивальди: это значит, что меня в очередной раз потеряли на работе. Я не отвечаю: подождут. Не то чтобы я не любила свою работу, просто я не придаю ей особого значения.
Олег в своё время просто выходил из себя, пытаясь найти мне работу, и узнав в очередной раз, что меня уволили.
Олег – это мужчина, за которого я когда-нибудь выйду замуж. Я люблю его, но относительно многих вещей наши взгляды не совпадают. Например, по поводу работы. Или вот по поводу одежды – ему не нравится, как я одеваюсь. А в том, что для меня выбирает он, я чувствую себя неуютно: как лошадь в сбруе. А вот интересно, как лошадь чувствует себя в сбруе?

Опять телефон, на сей раз Моцарт, "Турецкий марш". Люблю классику. Это Олег, надо взять трубку.
– Да, любимый! Всё хорошо. Скоро приду. У меня крыша протекла, и я ждала сантехника. Ой, то есть электрика. Ну, то есть, кто там отвечает за то, чтобы крыша не протекала? Психиатр? Да, смешно. Уволят? Опять? Не расстраивайся, я уже лечу!

Кофе удивительно вкусный. Я пью его маленькими глоточками, и гляжу в окно. Облака. Хороший день.

Спускаюсь по лестнице – не люблю лифты. Соседи думают, что я скачу по ступенькам, потому что берегу фигуру, а я просто лифты не люблю. Они гудят и вибрируют, как... я не успеваю придумать достаточно мерзкого сравнения, потому что выскакиваю на улицу. Здесь хорошо.
Я покупаю себе мороженое и лечу на работу. Мороженое тает на языке, я улыбаюсь. Нет, в самом деле – хороший день!

На работе тихо, пыльно и скучно. Я работаю в библиотеке. Сегодня нас двое, я и Галина Семёновна, вредная дама, звонила жаловаться Олегу, подумать только!

– Вам детектив? А автор кто? Ах, на мой вкус? Молодой человек, если на мой вкус, то возьмите лучше стихи. Гумилёва. Или Ахматову. А детективов я не люблю, знаете ли. Как, возьмёте? Серьёзно? И Гумилёва, и Ахматову? Да, пожалуйста, очень приятно. Нет, занята. Нет, и завтра занята, и вообще, я без пяти минут замужем. Ага, мне тоже очень жаль.

Галина Семёновна фыркает так, что вдоль стеллажей прокатывается эхо. Она, вообще-то, любит со мной работать, потому что ко мне очередь, а она сидит без дела, и что-то читает. Или вяжет. Да ну её.

Какой-то старичок в очках, на вид стопроцентный профессор, попросил старинные английские баллады, а дамочка с грустными глазами взяла Декамерон – может быть, он её развеселит?

– Галина Семёновна, у меня дома крыша протекает – я сегодня пораньше уйду? Ну как же, а в прошлый раз трубу прорвало, да, вы совершенно правы, надо делать ремонт, дом практически в аварийном состоянии!
Уф, и всё-таки, какая она зануда!

На площади – вы представляете! – играют на скрипке. Я застываю рядом, меня обтекает толпа, справа и слева, а я стою и слушаю, слушаю. Так красиво. Хочется танцевать, и плакать, и лететь.

– Да, любимый! Нет, я ещё не дома! Но скоро буду! Крыша? Протекает! Почему я такая радостная? Потому что день хороший, и вообще, не сердись!

Я пытаюсь на ходу запихнуть телефон в сумочку – и на повороте с разлёту налетаю на лохматого парня в клетчатой рубашке. Ой, извините. Нет, это вы извините. И вообще, я вам рубашку испачкала – мороженым. Как неудобно…

На тротуаре между нами сиротливо лежит моя сумочка – открытая, перевёрнутая. Из неё высыпалось почти всё, что там было: кошелёк, ключи от дома, уворованный на время из библиотеки томик стихов, завёрнутый в носовой платок отросток цветка (который надо посадить), горстка цветных камушков с летнего отпуска…

Паренёк переводит глаза с кучи на меня и улыбается. Он веснушчатый и рыжий. И лохматый.
Его зовут Саша, и я тут же переименовываю его в Шурика. Он не возражает. И мы идём пить кофе. С мороженым, раз уж моё всё ушло на его рубашку.
Оказывается, он художник. А я – библиотекарь, тоже ничего, ведь правда?

Моцарт, "Турецкий марш".
– Да, любимый! Уже почти дома! Ты меня ждёшь? Крыша в порядке? Ну, это же просто хорошо! Значит, просохла и не течёт. Вчера был дождь, и она текла, а сегодня дождя нет, и она не течёт.

Шурик вздыхает, и глаза у него становятся грустные. Мне хочется погладить его по лохматым кудрям и сказать что-нибудь ласковое. Но я не знаю, что. Поэтому я просто улыбаюсь, и разрешаю проводить меня домой. В этом ведь ничего плохого нет, ведь правда?

А дома меня ждёт Олег, и он очень недоволен. Мне становится скучно. Я покорно выслушиваю о том, какая я безалаберная, и безответственная, и что скажет его, Олега, мама, если я не образумлюсь. Ну какая разница, что скажет мама, тихо возражаю я – я ж не за маму замуж собираюсь, а за тебя. Вот моя мама бы никогда не стала вмешиваться в мою личную жизнь!
Вообще я совсем не помню своей мамы, но почему-то уверена, что она – не стала бы вмешиваться. Олег долго смотрит на меня грустным и странным взглядом, и начинает прощаться.
Ночевать он остаётся очень редко. Я вздыхаю. Я, его, конечно, люблю, но всё-таки, он зануда. Хоть и не такой, как Галина Семёновна.
Я пытаюсь представить себе семейную жизнь с Олегом, и снова вздыхаю. Рядом с ним упорно вырисовывается Галина Семёновна. Они стоят, взявшись за руки, и выглядят очень гармонично. А я никак не представляюсь, хоть плачь!
Ложусь спать, расстроенная. Вот тебе и хороший день…

С самого утра в мой сон врывается Моцарт. Не открывая глаз, нащупываю телефон.
– Да, любимый? На работу? Уже встаю…

Окончательно я просыпаюсь ближе к полудню. Телефон лежит под кроватью – отключенный. Это я на автомате спросонья, или он просто разрядился? Зато выспалась!

На работе тишина и спокойствие, меня даже не стали ругать за опоздание. Это потому, что сегодня со мной в паре дежурит Маша, а мы с ней можно сказать что подруги. Маша очень милая, и она никак не может понять, что я нашла в Олеге. Мы такие разные.
Я и сама не знаю, что я в нём нашла. Я знаю только, что он.. ну, самый важный и главный для меня человек. И всё тут.

– Привет!
Я поднимаю глаза и вижу рыжую и веснушчатую физиономию, которая к тому же улыбается во весь рот.
И как это вы, сударь, меня нашли? Да очень просто – в этом городе не так много библиотек, а начать сударь решил с ближайшей к площади, на которой мы познакомились. Переименовываю его из Шурика в Шерлока, и он опять не возражает. Он предлагает пойти погулять. Гляжу на Машу – Маша тоже не возражает, ну что за атмосфера повального согласия, с ума можно сойти!

И мы идём гулять. По парку, мимо фонтанов, где можно собирать в ладони брызги и пускать радугу. По мостовой, где нещадно застревают каблуки, и нужно перескакивать с камня на камень. Шурик предлагает мне понести меня на руках, и я смущаюсь. Я вспоминаю о том, что без пяти минут замужем.
Кафе оказывается весьма кстати, и мы долго-долго разговариваем. Я смеюсь так, что у меня ноет живот: он удивительно смешно рассказывает о себе, своей семье (мама, старшая сестра и младший брат), учёбе…
Мне жаль, что я почти ничего не могу о себе рассказать. Я не помню родителей, и детство помню очень плохо. Это потому, что в девятнадцать лет я подхватила тяжёлую форму пневмонии с осложнением на мозг и память. Поэтому мне нельзя много работать, и поэтому меня не увольняют за бесконечные опоздания и прогулы. Но это не значит, что я дурочка, объясняю я, у меня просто плохая память и быстрая утомляемость.
Шурик качает головой: даже и не думай, что ты дурочка, я тыщу лет не встречал такой умной девушки.
– Ты всего-навсего в меня влюбился, – важно говорю я.
– Ага, – кивает он, – Так и есть.
После этого мы немного молчим, и я краснею – это ж надо, такое ляпнуть! Нет, я таки дурочка.
А потом он говорит: а хочешь, я тебя нарисую!
Конечно же, я хочу.

И мы идём на ту самую площадь, и он просит меня присесть на бортик фонтана, и делает наброски. Собирается маленькая толпа, я болтаю ногами, сидя на бортике, и в моей голове крутится "Турецкий марш" Моцарта.
Я же не могу вот так встречаться с кем-то другим? Или я могу? Но ведь…
Голова гудит и кружится. Повышенная утомляемость, да. Мне надо домой.

И мы идём домой, и долго стоим у дверей моей квартирки, а в ушах гудит всё сильнее. Я включаю музыку и весь вечер тихо-тихо лежу с закрытыми глазами. Что-то не так. Это неправильно.
А Олег так и не звонит. Ох, я ж не так и не включила телефон…
Я включаю телефон, и из него вываливается ворох не принятых звонков и потерявшихся сообщений. Мне становится ужасно стыдно, но нет сил звонить и что-то объяснять. И я просто ложусь спать.

Следующий день – суббота. Я с опаской разгребаю звонки, и натыкаюсь среди них на сообщение о том, что у Олега заболела мама, ничего серьёзного, но выходные он проведёт с ней.
Звоню сама – да, любимый! Сел телефон. Да, я безалаберная. И я тоже тебя люблю, прости меня.
Кладу трубку с горящими щеками – и шёпотом даю себе слово больше не встречаться с Шуриком. Ведь Олег…

Весь субботний день я провожу дома. Сижу на балконе, пью кофе. Разгребаю извечный беспорядок в квартире. Несколько раз звоню и говорю, что скучаю. В итоге ложусь спать с чистой совестью и лёгким сердцем.

На сей раз, меня будит звонок в дверь. Пощадите, ведь воскресенье же!!! Не открыв толком глаза, я уже нащупываю замок, но вместо Олега за порогом стоит тот, с кем я дала себе вчера слово больше не встречаться. Я несколько раз хлопаю глазами и не придумываю ничего лучшего, чем впустить гостя – как-то не находится ровно никакого повода прогнать.
А в руках у него свёрток. И он разворачивает этот свёрток, и ставит на стол, прислонив к стене.

Это, действительно, мой портрет. Ничего не скажешь – лицо определённо моё. Я сижу на корточках, а передо мной разбросана горсть вещей – как в тот момент, когда мы впервые встретились, точнее, столкнулись. Вот только вокруг не город, а голая, потрескавшаяся земля – только я и вещи из моей сумочки. И бело-золотые крылья за моей спиной.
– Почему? – спрашиваю я, глядя на рисунок во все глаза. В голове снова гудит.
И, конечно, он отвечает мне со смехом извечно-банально-художниковое "я так вижу". Он так видит, надо же.

В дверь звонят во второй раз.
Я иду открывать. Ни о чём не думая, просто иду открывать. Здравствуй. Знакомьтесь. Это Шурик. Это Олег. Я пойду, сделаю кофе. Я долго-долго делаю кофе, старательно не прислушиваясь к двум голосам в комнате.

Когда я выхожу из кухни, в квартире никого нет, и я этому рада. В гордом одиночестве пью кофе, глядя на свой портрет. С крыльями. Он мне очень нравится.

Чего-то не хватает. Я залезаю в шкаф, на антресоли, под диван. Потом опять в шкаф, и в дальнем углу нахожу перетянутый ремнями кожаный потрескавшийся чемоданчик. Расстегнуть ремни не получается – застёжки проржавели, и я приношу из кухни нож: разрезать.
Так нужно, да.

В чемодане – пакет, завёрнутый в газеты. Аккуратно достаю, встряхиваю. Комната наполняется запахом мёда и корицы. Перья трепещут. Звонок в дверь долетает откуда-то издалека – это уже совершенно неважно.

Интересно, когда он принёс их сюда? Когда уверился, что я забыла – всё забыла, поверила в пневмонию с осложнением на мозг, в слабую память и быструю утомляемость? Сколько времени прошло? Как я могла всерьёз считать, что люблю его?

Я оборачиваюсь и вижу его – бледного, с открытым ртом и больными глазами. Я качаю головой. Всё по правилам. То, что было украдено когда-то, может быть возвращено, и с этого момента я снова свободна.

Балкон. Простор и ветер.

Рыжий, лохматый паренёк далеко внизу, во дворе, смотрит на меня, запрокинув голову, и машет мне рукой.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments