fairy

Наверху

Друзья, господа, дамы и примкнувшие!

Во-первых, хочу сказать спасибо, что вы есть, без вас не было бы нас, потому что зачем нам мы, если бы нас никто не читал и не радовался прочитанным буковкам.

Во-вторых, моя страница на Фантлабе: здесь.

В-третьих, о публикациях.
В настоящий момент мои тексты доступны тут, в ЖЖ, частично - на Самиздате.
Бумажных публикаций отдельных рассказов есть в журналах и сборниках:
, , ,, , , , , ,



Отдельные хорошие люди сделали возможным заказ авторского сборника текстов в формате печати по требованию: здесь и вот здесь, спасибо им за это.
Номер яндекс-кошелька для желающих сказать материальное "спасибо" за тексты:
410011589274790

Как-то так.
Искренне ваша, Ю.
fairy

Хозяин

Пожалуйста, послушайте меня, господин судья, я очень виноват. Я делал нехорошие вещи, мы все делали. Мы заслуживаем самого сурового наказания, он так и сказал. Кто – он? Я не знаю, господин судья, я не могу его описать, он огромный, и у него ужасный голос. Когда он заговорил со мной, я страшно испугался. Мы все перепугались, всё побросали и разбежались кто куда. Я не знаю, где остальные. Наверное, тоже где-нибудь признаются в том, в чём виноваты. Нет, я не могу точно вспомнить, что именно он сказал. Я стараюсь, господин судья, но не могу. Нет, пожалуйста, я не хочу туда возвращаться. Всё, что угодно, только не заставляйте меня туда возвращаться, вдруг он всё ещё там.Collapse )
fairy

***

Он говорит: здравствуйте, положите ваши сумки на ленту для сканирования, спасибо, приятной вам поездки. На маленьком экране перед собой он видит телефон, ключи и солнечные очки.
Если что-то пойдёт не так, ему полагается нажать на кнопку под столом, и строго-настрого запрещено что-то предпринимать самому. Что-то предпринимать должны специально обученные люди, а его задача – просто нажать на кнопку. До сих пор ему везло, ничего такого здесь, на его участке, не происходило, так что специально обученных людей он ни разу не видел.Collapse )
fairy

13.01, ДР

Дорогое Мрзд, всё, в общем, хорошо, и/или меняется к лучшему, и/или в наших руках и мы нормально справимся со временем, рано или поздно, так или иначе. С желаниями у меня в очередной раз без особых фантазий, главное и основное это Мышь и её здоровье, а всё остальное мы как-нибудь сами-сами, у нас ничего так получается, я в нас верю.

Спасибо за прошедший год, он, в целом, был офигенный с точки зрения всякого случившегося хорошего, а также неслучившегося плохого. Будем работать в том же духе, вот это всё.
fairy

Наверное, это отличная работа

Наконец-то все спят, и ему, на самом деле, тоже давно пора ложиться, только безумно жаль сейчас засыпать, жаль терять золотые, драгоценные минуты, когда он совершенно один, и никто его не трогает, никто не дёргает. Никто не ноет, что хочет спать под ёлкой, ну, пожалуйста, пожалуйста, ну, почему нельзя спать под ёлкой, ну хотя бы сегодня, ну па-а-ап, ну ма-а-ам; и никто не поджимает губы, когда он всё-таки сдаётся и разрешает, потому что не в силах больше выносить это бесконечное нытье, да, это неправильно, да, я сам унесу его в кровать, когда он заснёт, да, если он простудится, я буду виноват, да, да, пожалуйста, давай не будем.Collapse )
fairy

ПТСР

По ночам ему снятся кошмарные сны. Я смотрю их вместе с ним. В какой-то степени эти сны и есть – я. Иногда перед тем, как проснуться, он кричит. Проснувшись, глотает сразу несколько круглых белых таблеток, но таблетки от меня почти не помогают.
Ну почему, говорит он по телефону, ведь всё обошлось, всё закончилось, почему же тогда каждую ночь я возвращаюсь туда? Я больше не могу, говорит он. Потом молчит, слушает шуршание в трубке. Потом кричит: в гробу я видал такой посттравматический синдром, и швыряет телефон на пол. Потом сидит, раскачиваясь, обхватив голову руками.
Один раз он попробовал выпить вина, но стало только хуже, от вина я делаюсь более заметным, делаюсь почти видимым. Больше он не предпринимал подобных попыток. В ту ночь он просыпался несколько раз, и дважды – от собственного крика.
Днём он старательно делает вид, что всё в порядке. Иногда даже верит в это. Особенно после того, как вышел из больницы и вернулся в школу. Теперь на его уроках идеальная дисциплина. Они его обожают, почти все девочки в него влюблены.
Их двадцать семь. Если бы не он, не осталось бы никого. Никого, он знает совершенно точно, потому что я показываю ему это почти каждую ночь. Показываю сны, полные треска огня и клубов дыма, сны, в которых он, кашляя и задыхаясь, раз за разом сворачивает не туда, и цепочка из двадцати семи звеньев, держащихся за руки, сворачивает за ним.
Сразу после того, как всё произошло, его много спрашивали: как? Просили рассказать, уточняли какие-то детали. Он всем говорил одно и тоже: я не помню. Ему не очень-то верили, но он действительно не помнил почти ничего после того, как запахло дымом и оказалось, что путь наружу отрезан, и единственное, что они могут сделать – пытаться пробраться через путаницу внутренних коридоров.
Иногда к нему приходят родители, они до сих пор приходят, хотя прошло уже много времени. Я понимаю, что много, потому что чувствую: я стал прозрачнее и тоньше. Это чудо, говорят родители. Он не спорит, знает, что они правы. Я тоже это знаю, лучше, чем он, лучше, чем все они. У них не было шансов выбраться, почти совсем не было. Именно поэтому я сейчас здесь. Именно поэтому он видит сны о том, как всё могло быть, как всё должно было быть. И чем дольше это продолжается, тем больше он понимает, как же сильно, невероятно, невозможно им повезло. Тем больше осознаёт нереальность происходящего.
Посттравматический синдром, бормочет он, вздрагивая от шума за окном. Он почти замечает меня сквозь теряющую краски действительность: россыпь цветных пятен на краю зрения, сквозняк, дующий ниоткуда. Он почти готов, осталось совсем немного, и это хорошо, потому что я устал растягиваться, устал держать связь между здесь и там, между существующим и несуществующим. Он тоже устал, и всё меньше различает: где сон, а где нет. Всё больше подозревает, что, может быть, так до сих пор и не выбрался из горящего здания, и никого из этого здания не вывел; что он до сих пор бродит внутри, видя в дыму сны о несбывшемся.
В каком-то смысле, это действительно так.
И тогда он, наконец-то, понимает, что нужно сделать.
Идёт в библиотеку и просит старые планы сгоревшего дома-музея – со всеми его переходами, пролётами, лестницами, давайте всё, что у вас найдётся. У них много чего находится, и он долго сидит, разбираясь с чертежами, рисует и отбрасывает схемы, проводит стрелки, делает пометки. Ещё раз идёт в библиотеку, что-то уточняет. Звонит знакомому архитектору, задаёт вопросы. Когда знакомый интересуется, зачем ему это, машет рукой и говорит: что-то вроде терапии, не обращай внимания, просто ответь. Снова рисует, проверяет и перепроверяет. Убеждается в том, что теперь он точно знает, куда идти.
Ну, давай, бормочет он следующей ночью, закрывая глаза, поехали, где ты там. Я – здесь, и мы с ним вместе проваливаемся в сон, который уже совсем не сон, я становлюсь тоннелем, прочно соединяя реальность с реальностью и надеясь, что у него получится, и что мне не придётся схлопываться в не-случившееся, будет ужасно жаль. Мне очень хочется ему помочь, я столько времени с ним провозился, теперь он непременно должен справиться.
Он открывает глаза, вокруг пахнет дымом. Так, ребята, говорит он очень спокойно, настолько спокойно и уверенно, что все сразу замолкают, девчонки перестают визжать, и все слушают его. Так, ребята, взялись за руки и идём за мной, говорит он, нам вон в ту дверь и по коридору направо.
fairy

Кот

У Якова-огородника пропал кот, и он пришёл к мастеру Степану Петровичу за новым. Очень просил: чтобы вот точно такого же, как прежний, уж больно хорош был, зараза.
Степан Петрович, порывшись в ящиках и погремев железками, велел Йоське дуть в старый город, поскольку деталей для хорошего кота недоставало. Заказ между тем никаких отлагательств не терпел, потому что Яков, оказывается, и так протянул целую неделю, надеясь, что загулявший кот вернётся домой, и сдался только нынче утром, когда вытащил из земли картофелину, напрочь изжеванную какой-то мелкой, вредной тварью, вконец обнаглевшей в отсутствие кота.Collapse )
fairy

***

Девчонка, которую мне теперь полагалось называть сестрой, была, как и её мать, темноволосая и темноглазая, невысокого роста и остроносая, чем-то похожая на маленькую лесную птицу.
Мне очень жаль, что твоя мама умерла, сказала она. Наклонила голову, ещё больше напомнив этим птичку, и продолжила: теперь ты должна сказать, как тебе жаль, что умер мой папа.Collapse )
fairy

not low, not high

Здесь тепло. От этого я становлюсь немного больше. Тепло приходит сверху. Снизу прохладное и шероховатое. Иногда бывает вода, тогда я забираю воду внутрь и становлюсь ещё немного больше. Это приятно, но не очень интересно. Я живой, а вода неживая. Снизу неживое, сверху неживое. Неинтересно.
Появилось другое живое. Оно рядом. Оно маленькое. Интересно. Collapse )
fairy

Паром

Он не любил ходить на пароме в туман. Когда горизонт заволакивало клочкастым ватным маревом, на него заранее накатывал неприятный тоскливый озноб.
Если кто-то замечал, что он болезненно морщится по мере того, как паром погружается в белесую муть, он объяснял, что его старые кости просто не выносят сырости – только дело, конечно, было вовсе не в этом. Дело было в том, что иногда в тумане она начинала плакать, и это было совершенно невыносимо.Collapse )